Хождение под мухой

Внимание! Это полная версия книги!

Глава 24

Домой я явилась такой разбитой, что плюхнулась на диван не раздеваясь. Сил не было даже на то, чтобы расстегнуть джинсы. Глаза закрылись, сон упал на меня, как топор.

– Лампа, проснись, – потряс меня кто-то за плечо.

Я еле-еле разомкнула веки. В глаза ударил свет. Около дивана стояла Капа.

– Что случилось? – еле ворочая языком, поинтересовалась я. – Теперь Лева съел блюдце?

– День уже, – ответила Капа, – одиннадцать на часах, а ты все дрыхнешь, вставай, на…

И она сунула мне трубку.

– Кто это?

– Не знаю, – ответила Капа, – в третий раз трезвонит, чуть не плачет.

– Алло, – пробормотала я, зевая, – слушаю.

– Это Женя, – понесся быстрый шепот, – записывайте скорей.

С меня весь сон как ветром сдуло.

– Капа! Ручку!!! Скорей!

Капитолина развернулась и со всей силы ударилась головой о стекло в двери. На пол мигом брызнули осколки, но мне было не до неловкой тетки. Не найдя карандаш, я схватила губную помаду.

– Диктуй.

– Панкратов Олег Геннадиевич, улица Скатертная, дом семнадцать, квартира девять, Самохвалов Виктор Семенович, переулок Антонова, дом шесть, квартира два, Лаков Филипп Матвеевич, Крапивинский бульвар, дом семь, квартиры нет.

И она шлепнула трубку на рычаг. Я посмотрела на список. Так, надо торопиться, но сначала придется заняться Капой.

– Что с тобой?

– Да ничего, – в сердцах воскликнула Капитолина, – повернулась неловко и стекло раздолбала, уж извини!

– Ерунда, – махнула я рукой, – осколки только аккуратно собери, чтобы собаки лапы не порезали.

– Не волнуйся, – пробормотала Капа, – сейчас мокрой губкой все подниму…

Но я уже, не слушая ее, неслась к выходу. Кто-то из родственников этих людей убийца.

На Скатертную улицу я приехала через полчаса. Дом семнадцать, обычная пятиэтажка, мирно стоял в самом конце узенькой улочки. Девятая квартира оказалась на третьем этаже, и дверь в нее тоже выглядела обычно, ничего особенного, коричневая, деревянная, облупленная, точь-в-точь, как соседние двери.

На мой звонок высунулась здоровенная баба с красными руками. На необъятном животе висел грязный фартук.

– В чем дело? – весьма агрессивно поинтересовалась она. – Медом торгуешь?

Я вдохнула спертый воздух, шедший из ее квартиры, и удивленно спросила:

– При чем тут мед? – Вчерась одна по подъезду ходила, – хмыкнула бабища, – липовый мед предлагала. Именно, что липовый. Я-то не дура, сразу смекнула, ну где она в марте свежий мед взяла? Так и спросила. А торгашка в ответ: «Из Средней Азии, там уже вовсю все цветет». Вон, Михалыч, купил, думал чайку попить, полакомиться…

Я почувствовала легкое головокружение. Какой Михалыч, зачем мед, но спросила:

– И что? Невкусный?

– Ах едрит-бодрит, – заявила тетка, – да никакого меда! В банке хрень оказалась, вроде сиропа, правда сладко, аж липко.

– Что же Михалыч не попробовал, что покупает?

– Так она на бумажке дала, вроде из этой банки…

Внезапно тетка сообразила, что мы совершенно незнакомы, и спросила:

– Ты, собственно говоря, к кому?

– Скажите, здесь жил Олег Геннадиевич, вы его жена?

Баба замотала головой и задала свой вопрос:

– Вам Панкратовы зачем?

– Родственница я им, дальняя, десять лет не переписывались. Вот сейчас проездом из Владивостока, поезд только завтра. Дай, думаю, загляну, проведаю.

Баба хрюкнула:

– Облом у тебя вышел, придется на вокзале ночевать, померли Панкратовы.

– Все?

– А чего? Их только двое и было. Олег да Елена Михайловна. Сначала он в больнице загнулся, зараза с ним какая-то приключилась, забыла, как называется. А Елена Михайловна сына похоронила и сама следом ушла, тосковала, видать, сильно, вот господь и прибрал.

– И никого не осталось?

Тетка пожала плечами:

– Может, где и живет кто по разным городам, вроде вас, не знаю. Мы с ними соседями были, как Панкратовы померли, полгода ждали, может, объявится кто, а потом нам их две комнаты отдали, так что у нас теперь отдельная квартира.

Я медленно пошла вниз. Значит, не Панкратовы…

Самохвалов Виктор Семенович обитал в покосившемся домишке – скособоченное на один бок, старое здание стояло в самом центре Москвы, в двух шагах шумела Мясницкая улица. Но переулок Антонова оказался тихим, уютным. Наверное, райское местечко для жилья, тысячи москвичей из «спальных» районов мечтают о квартирах в подобном месте, с одной стороны – тихо, с другой – центр, с третьей – метро в двух шагах, с четвертой… Но я бы ни за что не хотела селиться в таком переулке, уж больно грязные тут дома.

Построенные в начале двадцатого века, они, очевидно, ни разу не ремонтировались. На входной двери вместо ручки была прибита железная скоба, лестница выглядела так, словно по ней жильцы ездят на танке. Ступеньки разбиты, перила сломаны. Стекла в подъезде отсутствовали, впрочем, лампочки тоже, а на каждом подоконнике стояли пустые банки из-под кофе «Нескафе», набитые окурками, и валялись рваные газеты. Да еще двери квартир были украшены табличками, здесь в коммуналках ютилось по пять-шесть семей. Нет уж, по мне так лучше в каком-нибудь Лианозове, в собственной квартире, с видом на лес. На косяке второй квартиры висело три бумажки «Самохвалова», «Разина» и «Кроликов». Я стала старательно нажимать на звонок.

Наконец дверь распахнулась, и появился огромный парень в грязной футболке и мятых брюках.

– Какого хрена трезвон устроила, – рявкнул он, – горит где или наводнение?

– Вы Самохвалов? – приветливо улыбаясь, спросила я.

– А то не видно?

– Значит, покойный Виктор Семенович – ваш брат?

– Разуй глаза, лошадь, – заявил парень и принялся яростно чесать грудь. – Разве я похож на придурка, я – Кроликов.

– А почему Самохваловы – придурки? – поинтересовалась я. – Вообще-то я им звонила, как указано, три раза.

– Баба Аня глухая, чистый пень, – заржал парень, – можешь целый день проколотиться, не услышит, вот я и пошел, думал, ейную пенсию принесли.

– Нехорошо обзывать соседей придурками, даже если и ходите вместо них открывать дверь, – каменным тоном заявила я, – проводите меня в комнату к Самохваловой, талоны из собеса принесла на бесплатную одежду.

– Ступайте в самый конец коридора, – махнул рукой малоприятный парень, – она никогда не запирается.

В крошечной захламленной комнате у стола, покрытого выцветшей клеенкой, сидела маленькая чистенькая старушка с лупой в руках.

– Заходи, заходи, – приветливо сказала она, – пенсию принесла?

– Нет, – ответила я, – из собеса прислали проверить условия. Вам ничего не требуется?

– Очень даже надо, – вздохнула баба Аня, – ноги новые и глаза посильней, еще спину скрючило…

И она улыбнулась, добавив:

– Только этого ты мне, детка, не принесешь. А ежели о деньгах речь, то пенсии хватает, ем я мало, вещей не покупаю, электричество не жгу. Так что спасибо за заботу. Лучше в седьмую квартиру загляни, там Федотова живет, вот у нее и впрямь караул. Сын сидит, невестка сидит, одна внуков тянет, надрывается.

– У вас никого из родственников и детей нет?

– Были, – ответила старушка, – как же без ребяток, только убрались все раньше меня.

– Вот горе, – вздохнула я.

– Ох, милая, – покачала головой баба Аня, – может, кому и несчастье, только с меня, как горб упал. Сын-то мой нормальным человеком сначала был. Ты торопишься?

– Нет.

– Ну садись тогда, – обрадовалась бабушка, – сейчас все расскажу. Семен чистый ангел был, но женился в недобрый час на Райке…

Невестка Анне Ивановне попалась красавица, хохотушка и певунья, большая любительница повеселиться, поплясать и выпить. Вначале баба Аня приняла Райку с распростертыми объятиями, но чем дольше Семен жил с женой, тем больше хмурилась его мать. Раисе было наплевать на быт. Она предпочитала схватить в магазине пачку слипшихся пельменей и совершенно не собиралась стоять у плиты, колдуя над щами или мясом. Никакого рвения к стирке, глажке или уборке она тоже не проявляла, зато все чаще и чаще являлась навеселе. Потом прикладываться к бутылке стал Семен, и супруги начали пить вместе, сначала по выходным, затем в будние дни…

Жизнь бабы Ани превратилась в постоянный кошмар. У Раи родился сын, Виктор. Ничего удивительного в том, что парень получился не совсем нормальным, не было. В обычной школе Витенька доучился только до третьего класса, потом его перевели во вспомогательную. В конце концов Витя вышел в большой свет, имея профессию сапожника. С тех пор он сидел в мастерской у метро. Кстати, коллеги любили парня. Глуповат, конечно, но добрый, работящий, никогда не спорит, если другие ремесленники, побросав все заказы, уходят на два часа раньше домой, Витенька охотно выручал коллег, беспрекословно бегал за сигаретами, бутылками, но сам не пил. Ему становилось плохо до обморока даже от глотка пива. Узнав об этой физиологической особенности внука, бабушка побежала ставить свечку Николаю Угоднику. Слава господу, пусть идиот, но зато не алкоголик.

Потом Семен и Рая умерли, попросту допились до смерти. Баба Аня, доведенная до крайней точки ежедневными скандалами и побоями, опять полетела в церковь. Никакого горя от кончины сына и невестки она не испытывала, скорей наоборот, в сердце была неприличная для верующей женщины радость. Сначала баба Аня пыталась укорять себя, но затем бросила это занятие. Наконец-то она была счастлива. В комнатах навела чистоту, никто не крал ее пенсию и не орал дурниной после полуночи: «Эй, старая сука, гони гробовые, знаю, знаю, где прячешь!»

Нет, теперь старушка спокойно спала по ночам. Осталась одна докука – Витенька. Однажды он пришел домой не один, а с востроносой девушкой, одетой в дешевую юбку из клеенки.

– Наина, – сказала девица, подавая бабке руку с ужасающе оранжевыми ногтями.

Баба Аня просто похолодела. Девчонка совершенно по-хозяйски разглядывала комнату и, хихикая, прижималась к Витеньке. Глупый внук блаженно улыбался и выглядел словно Иван Царевич, нашедший свою Василису Прекрасную.

Только Анна Ивановна сразу поняла: перед ней Лягушка, и никогда она не станет красавицей. Осторожно порасспросив Наину, Анна Ивановна перепугалась еще больше. Девушка оказалась не москвичкой, жила в общежитии и происходила из многодетной семьи. Старушка лишилась сна, великолепно понимая, что за особа упорно виснет на ее внуке. Этой дряни нужна прописка, разве Наина – дура и не понимает, за какого парня собирается замуж?

Не успела Анна Ивановна сообразить, что лучше предпринять, как всевидящий создатель вновь явил необычайную милость.

Витенька не пришел вовремя домой, а где-то около одиннадцати вечера позвонила женщина и сообщила:

– Витя тяжело заболел, инфекция опасная, очень заразная, посещать его нельзя.

Анне Ивановне, между прочим, стукнуло семьдесят. Ей уже тяжело мотаться с сумкой продуктов по больницам. Потому старушка только обрадовалась, услыхав, что в клинике карантин. Ну а затем вновь перезвонила та же дама и сказала:

– Ваш внук скончался.

Анна Ивановна старательно делала вид, что убита горем, но в душе радовалась такому повороту событий. Значит, гадкая Наина с наглыми, густо накрашенными ресницами никогда не окажется на ее жилплощади. И еще больше ей повезло, что Витенька умер в такой великолепной больнице.

– Замечательные врачи, – ахала Анна Ивановна, – ласковые, обходительные, ни копейки ведь не дала, а встретили, словно родную!

Сначала бабусю напоили чаем с изумительно вкусным печеньем, а потом женщина, видно, самая главная, развела руками:

– Уж извините, Анна Ивановна, мы старались, как могли, но Виктор поступил в запущенном состоянии.

– Бог дал, бог взял, – перекрестилась старушка, – тело, можно, у вас пока полежит? Буду по знакомым деньги собирать на похороны.

Врачи переглянулись, и женщина сказала:

– Мы чувствуем себя виноватыми, поэтому поможем со скорбными церемониями.

И Витю похоронили за счет больницы. Анна Ивановна, увидав в гробу внука, впервые «надевшего» костюм, даже умилилась: экий красавец. Все было, как у людей, домовина, и даже два венка. Один в складчину купили коллеги по работе, другой заказали врачи.

К родственникам Лакова Филиппа Матвеевича я ехала обуреваемая самыми разными мыслями. Похоже, опять бегу не в том направлении. Добровольные доноры Панкратов и Самохвалов не оставили после себя безутешных родственников. Брезжила слабая надежда на то, что у Филиппа Лакова целая квартира братьев и сестер, до сих пор носящих траур.

Едва докатив до нужного дома, я сразу поняла, почему у Лакова в документах не был указан номер квартиры. Общежитие.

У входа сидела бабка с газетой.

– Здравствуйте, – притормозила я.

– Кхм-кхм, – отозвалась дежурная.

Решив, что это приветствие, я задала следующий вопрос:

– Подскажите, в какой комнате проживает Лаков?

– Кхм-кхм.

– Не поняла, извините.

– Кхм-кхм.

– Где?

– Чего привязалась, – заорала бабка, отодвигая газету, – русским языком который раз отвечаю: не знаю. Тут чистый караван-сарай, кто, где и с кем живет, ни за что не разобрать. Дурдом. Ступай по комнатам, коли не лень ноги топтать.

Я послушно пошла вперед, стуча в каждую дверь. Про Лакова не слышал никто. Счастье улыбнулось на втором этаже. Усталая женщина в грязной кофте и сильно потертых джинсах переспросила:

– Лакова? Фильку? Так он помер.

– Да ну?! Что же случилось?

– Хрен его разберет, – ответило милое создание, – тут если кто к чертям спускается, мигом понятно отчего. Пьют по-страшному. Только Филька к бутылке не прикладывался. Фаина говорила, какая-то зараза с ним приключилась, то ли грипп, то ли еще чего, да вы у ней спросите.

– У кого?

– Да у жены Фильки, Фая ее зовут, рядом со мной живет.

Я ткнулась в соседнее помещение:

– Фаину можно увидеть?

Безобразно толстая молодая женщина с грязными, свернутыми в пучок волосами подняла голову:

– Вам кого?

– Лаков Филипп тут жил?

Хозяйка поднялась из кресла, и я поняла, что она беременна на последнем месяце.

– Вы Фаина? – продолжила я, видя, что жена Филиппа не торопится вступить в разговор. – Вы его супруга?

– Филька помер, – равнодушно бросила тетка, – имейте в виду, если он и у вас деньги одалживал, то я отдавать ничего не стану! Это не я брала, а Филипп. Вы уже десятая, кто свои кровные получить хочет. Что же мне, мебель распродавать, голой остаться? Между прочим, я вышла замуж за приличного мужчину, и скоро мы отсюда съедем в свою квартиру, вот так.

И она гордо посмотрела на меня. Для человека, который провел большую часть жизни в общежитии, собственное жилье – огромная радость.

– Поздравляю, – вполне искренне сказала я, – пусть у вас будут счастье и удача на новом месте, пусть ваш ребеночек родится в красивой квартире и никогда не узнает, как тяжело пришлось его матери.

Лицо Фаины разгладилось, глаза подобрели.

– Слышь, – проговорила она, – давай чаю выпьем?

Мы сели за стол и завели обстоятельный разговор на самую интересную для хозяйки тему: какие распашонки лучше – на завязочках или на кнопочках?

– Это у вас первый? – поинтересовалась я.

Фаина кивнула.

– От Филиппа детей не было.

– Почему? Болел, да?

Фаина ухмыльнулась:

– Вы его хорошо знали?

– Вашего покойного мужа? Не очень.

– Что же деньги в долг дали? – Это супруг мой кошелек расстегивал, – сумела выкрутиться я.

Фаина вздохнула:

– Жлоб он был, только о деньгах и думал, ничего больше его не волновало. Как вспомню, так вздрогну! Даст на хозяйство копейки, потом попрекать начинает! Много потратила, не уложилась. Все расходы велел в тетрадочку записывать, чеки проверял. Не дай бог колготки купить или губную помаду. Драться мигом кидался…

– Может, он мало зарабатывал, вот и боялся, что не хватит средств на жизнь!

Фаина хмыкнула:

– Да нет, нормально получал, на стройке работал, в свободное время людям ремонты делал. Филька хороший специалист был и не пьющий совсем. Мужик хоть куда, одна беда – жадный. Причем на себе не экономил, а жена, полагал, в рванине ходить должна. Знаете, зачем он денег у людей наодалживал? Машину хотел. Вот втемяшилось ему «Жигули» заиметь, да не какие-нибудь, а «девятку» дорогущую. Уж я его просила, просила: «Давай на квартиру копить, ну сколько можно в общежитии жить?»

Но Филиппа словно заклинило. Автомобиль ему хотелось иметь до зубовного скрежета. Вот парень, несмотря на вопли жены, насобирал денег и приобрел заветную «девяточку». Фаина прямо синела от злости, видя, как супруг обхаживает машину. Если жену он держал в черном теле, то для дорогого автомобиля ничего не было жаль: шампуни, полироли, замшевые тряпки, самое качественное моторное масло, фирменные чехлы и коврики, пепельницы с ароматизаторами, и заправлялся Лаков только на дорогих колонках. Наивная Фаина полагала, что, заимев машину, муж станет ездить на оптушку за продуктами, но она жестоко ошиблась. Правда, один раз Филипп повез Фаю на рынок, но на обратном пути случилась неприятность. В плохо завязанном пакете разбились яйца, и заднее сиденье испачкалось.

Бедняга Фаина не могла вспомнить, когда ее муж впадал в больший гнев. Он так не злился, даже когда жена, сообщив о беременности, заявила:

– Все, рожаю, возраст уже подошел.

Сначала Лаков пытался отговорить супругу, старательно вдалбливая ей в голову простую мысль: им не поднять ребенка, слишком уж это дорогое удовольствие.

Но Фая уперлась:

– А когда еще рожать? На пенсии?

Увидав, что баба закусила удила, Филя наподдал дуре пару раз от души, и супруга как миленькая побежала на аборт.

Но в тот день, когда на сиденье «девятки» обнаружилась разбитая скорлупа и бело-желтые потеки, Лаков просто озверел. Перепуганная Фая спряталась у соседки, мужики, жившие на этаже, хватали парня за руки.

– Убью, – ревел тот, – измордую, …, …, …!

Фаине даже пришлось ночевать на полу у сердобольной бабы Кати из девятой комнаты, очутиться с муженьком с глазу на глаз она панически боялась.

К утру Филя поостыл и объявил супруге:

– Теперь полгода ничего не проси, знаешь, сколько химчистка стоила?

Жена не решилась сказать мужу, что яйца покупались для него, ее с души воротит при взгляде на этот продукт, а Филипп обожал омлет. Да и пакет на заднее сиденье он клал собственноручно. Впрочем, у большинства мужей во всех неприятностях виноваты жены.

Потом Филипп заявил:

– Уезжаю на месяц.

– Куда? – удивилась Фаина.

– На заработки, – пояснил Лаков, – надо долги за машину отдавать.

Недели через две позвонила женщина и сообщила о смерти Филиппа. Фая терялась в догадках. Супруг, оказывается, попал в больницу, да еще в инфекционное отделение. Там и скончался.

– Да уж, – вздохнула я, – знаю, как в клиниках относятся к тем, кто не платит врачам!

– Вот тут вы не правы, – возразила Фаина, – как раз наоборот вышло.

И она принялась рассказывать, с каким удивительным вниманием отнеслись к ней в больнице.

– Женщина там главврач, такая умная, рассудительная, все извинялась, что спасти не сумели…

Одним словом, Фаечку приветили, как старуху Самохвалову. Напоили чаем, угостили конфетами, доставили домой на машине и оплатили похороны.

Затем Фаина решила продавать машину, и к ней явился Семен. Вот так ненавистный автомобиль сыграл роль свахи. Теперь у женщины началась иная жизнь. За все страдания и муки господь послал ей Сеню, доброго, ласкового, понимающего. Проклятую «девятку» они продали. Семен решил, что ничего не должно напоминать жене о прошлой жизни. Потом добавил кой-чего, и вот на днях пара переселяется на собственную жилплощадь. Единственное, что омрачает радость Фаины, – это бесконечные заимодавцы, желающие получить назад свои кровные денежки. Фая уже заколебалась объяснять: муж, слава богу, помер, а она в долг ни у кого ничего не брала.

Внимание! Число страниц выше - это номера на сайте, а не в бумажной версии книги. На одной странице помещается несколько книжных страниц. Это полная книга!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *