Надувная женщина для Казановы

Внимание! Это полная версия книги!

Глава 24

Эстер сдержала свое обещание. Уж не знаю, каким образом ей удалось убедить маменьку не дергать меня утром, но, когда я в полдевятого отдавал ключи от своего номера на ресепшн, портье со вздохом сказал:

– Ваши спутницы отбыли в Пыхов, велели передать вам, чтобы не звонили им зря, в грязелечебнице нельзя пользоваться мобильным телефоном.

Я пришел в полный восторг, надо же, как здорово, значит, и они мне звонить не станут!

Быстро проглотив пару чашек кофе и запихнув в себя три круассана, я бодрым шагом добрался до местного вокзала и порадовался удаче. Электричка до Праги отходила буквально через пару минут, до Гжева[13] было меньше часа езды. Купив в ларьке пару газет на русском языке, я сел в удобное кресло и принялся изучать периодику. Вообще-то, я никогда не читаю желтую прессу, но на вокзале просто не нашлось респектабельных изданий, поэтому я схватил с прилавка, не глядя, первое, что попало под руку. Первый же заголовок меня впечатлил. «Писатель убил критика». Я углубился в статью и моментально понял суть дела. Литератор на самом деле никому не причинил вреда, скорей всего, это тихий, законопослушный человек. Просто он написал криминальный роман, на страницах которого с наслаждением лишил жизни литературного критика. Чистый Фрейд. Наверное, писателя не так давно обидел кто-то из «добролюбовых», вот он и отомстил литературоведам. Так что, с одной стороны, журналист, лихо озаглавивший материал, не соврал, с другой – написал заведомую неправду. Впрочем, остальные авторы были еще почище. Один сообщил, что в Подмосковье завелись собаки-вампиры. По ночам они кидаются на одиноких прохожих, кусают их, высасывают кровь и убегают.

Я неприлично громко заржал. Господа, собаки теряют навык сосания в щенячестве, когда покидают мать. Примерно с трехмесячного возраста и до конца жизни эти животные лакают жидкость. Поэтому дворняга никак не может высосать у жертвы кровь, загрызть ее насмерть – это да!

А вот еще один восхитительный репортаж. У женщины родился поросенок. Причем публикацию украшает фото. Мордочка с розовым пятачком, четыре копытца, пузатое тельце. Действительно, забавный поросенок, добытый для съемки в одном из свинарников.

На следующей странице напечатан репортаж на тему «Шутки родственников». Один мужик решил подшутить над своей тещей, которая его запилила почти насмерть. Воспользовавшись тем, что дорогая мама учапала на рынок, зятек выпилил дырку в обеденном столе, потом залез под него, просунул голову в отверстие и замер в таком положении. Скатерть свисала до полу, и тела шутника не было видно. Еще он предварительно обильно полил кетчупом все вокруг своей дурьей башки.

А теперь представьте, что увидела вздорная баба, вернувшись домой? На скатерти лужа крови, а в центре стола возлежит отрезанная голова зятя с высунутым языком и скошенными глазами.

Тещенька завизжала с такой силой, что с потолка свалилась криво висящая люстра и долбанула любителя розыгрышей прямо по кумполу. Зять, правда, не окочурился, но оглушительно заорал. Теща, услыхав, как отрубленная голова отчаянно матерится, окончательно потеряла рассудок и метнула в парня только что купленный трехлитровый баллон с томат-пастой. Естественно, банка попала шутнику прямо в лоб. Очевидно, кости у мужика были толщиной с бетонную плиту, потому что емкость разбилась, добавив в пейзаж краски. Бедный зять потерял сознание да так и остался сидеть под столом, теперь уже точно похожий на труп.

Баба, воя, словно заевшая кофемолка, опрометью бросилась в отделение милиции, расположенное в этом же доме, на первом этаже.

Пришедшим ментам при виде апокалиптического зрелища стало дурно, и они даже, потеряв самообладание, попятились к двери. И тут голова, страшная, вся покрытая красными сгустками, подняла веки, бешено завращала глазами, разинула рот и выдала тираду:

– Мама! Вашу мать! Мать вашу! Мама!

Теща свалилась в обморок, один из ментов рухнул рядом с ней, второй оказался покрепче.

– Ты того… этого… – забубнил он, – паспорт покажь!

– Ща вылезу, – просипела башка, – и достану, погодь маненько.

Очевидно, перспектива узреть летающую по воздуху за документом голову настолько впечатлила служивого, что он с воплем: «Спасите! Вампиры!» – ринулся за подмогой.

Когда отделение почти в полном составе, с табельным оружием на изготовку вломилось в квартиру, зять, по-прежнему покрытый кетчупом, вызывал «Скорую помощь». Итог шутки: у тещи гипертонический криз, один мент стал заикаться, второй теперь всегда глупо хихикает при виде бутылки с кетчупом, зятек получил несколько суток за хулиганство и полное моральное удовлетворение. А теща раз и навсегда перестала приставать к идиоту.

13

Города Гжева на карте Чехии нет.

Я отложил издание в сторону. Конечно, ни один уважающий себя человек не станет прикасаться к сему чтиву даже в перчатках. Мерзкая газетенка! Но… Почему же я сейчас хохотал, как безумный? Отчего мое настроение резко улучшилось? Да и дорога пролетела незаметно. А вот после чтения солидных газет у меня всегда возникает тягостное ощущение безнадежности. Все в России плохо: у народа нет денег, олигархи купаются в золоте, армия нищенствует, медицина стоит с протянутой рукой, а все Чубайс проклятый! Нет, дорогие читатели, не надейтесь, лучше не будет, мы все умрем в муках.

Но, оказывается, еще находятся люди, которые способны самым идиотским образом подшутить над родственниками и, что самое интересное, мне об этом было приятней узнать, чем об очередном террористическом акте. Может, я просто переел негативной информации, заумных рассуждений о политике и теперь меня потянуло на глупости?

Так или нет, не знаю, но на платформу в Гжеве я сошел в самом радужном настроении. Недочитанный бульварный листок не выбросил в урну, а аккуратно свернул и спрятал в карман. Вечером лягу в кровать и изучу пасквильное издание, что называется, до корки, сдается мне, там еще есть много смешного.

Гжев оказался больше Ковальска, и местное население практически не говорило на русском языке. В городе, очевидно, не было лечебницы, и на первый взгляд жили тут одни чехи.

Встав посреди улицы, я осмотрелся. Взгляд зацепился за шпиль католического собора. Пойду туда, скорей всего, там окажутся экскурсанты и русскоговорящий гид.

Мой расчет оправдался полностью. На парковке теснились автобусы, а на площади перед собором кучковались группы людей и слышалась многоязычная речь. Я прислушался, вычленил знакомые фразы и примкнул к группе толстых теток в цветастых сарафанах и животастых мужиков в тренировочных костюмах.

Дождавшись момента, когда экскурсовод, хорошенькая темноглазая девушка, сказала: «А теперь покупайте билеты и самостоятельно осматривайте», я подошел к ней и тихо спросил:

– Извините, вы местная?

– Я из Питера, – охотно пояснила девушка.

– Но я хотел узнать другое. Вы живете в Гжеве или привезли туристов из Праги?

– В этом смысле я местная, – улыбнулась собеседница, – правда, очехиться пока не получилось, даже фамилию свою оставила, Иванова. Она здесь очень экзотично звучит.

– Подскажите, где тут Египетская улица.

– Брайтон, – улыбнулась Иванова.

– Нет, нет, Египетская.

Экскурсовод засмеялась:

– Ну да, только наши ее Брайтоном называют, по аналогии с Америкой. Там русская диаспора селится, а у нас на Египетской тоже российская колония. Значит, так, сядете на пятый автобус…

До места я добирался долго: сначала влез в «Икарус», который ехал в противоположную сторону, потом пришлось поколесить по городу. Гжев выглядел буржуазно. Он был застроен небольшими, в основном трехэтажными домами. Розовые, голубые, светло-желтые – они напоминали яркие леденцы. Почти на каждом окне крепились аккуратные ящики с буйно цветущими геранями, тротуары сверкали чистотой, вокруг не было ни одной бумажки. Кое-кто из прохожих вел на поводке собак. Вдруг одна из болонок присела, я улыбнулся. Конечно, жителей можно воспитать, но как объяснить животным правила поведения.

И тут хозяйка достала из сумки совочек, веник, бумажный пакет, натянула резиновые перчатки, моментально замела и упаковала какашки, а потом выбросила мешочек в ближайшую урну. Я потрясенно наблюдал за этой сценой. Интересно, сколько десятилетий должно пройти, чтобы москвичи начали так же вести себя на улицах родного города? И когда наши пешеходы перестанут боязливо оглядываться, перебегая через дорогу? Только в России беременная женщина несется на зеленый свет светофора, желая побыстрее пересечь дорогу, а в глазах у несчастной плещется ужас: сейчас ее задавят и бросят умирать без помощи.

Внезапно автобус остановился, водитель сказал что-то в микрофон, и салон почти опустел. Тут по ступенькам взобралась растрепанная потная тетка, втащила за собой сумку на колесиках, плюхнулась на сиденье рядом со мной и с чувством произнесла по-русски:

– Ну и умаялась! Виданное ли дело – на распродажу за тридевять верст поперлась.

Я обрадовался и спросил у нее:

– До Египетской улицы далеко?

– Здесь и началась, – пропыхтела толстуха, – вам какой дом?

В этот момент автобус резко тронулся, повернул, пейзаж сменился. Теперь на окнах домов не было ящиков с цветами, во дворах маячили столбы, между ними были натянуты веревки для сушки белья. Ветер трепал простыни, пододеяльники и исподнее. По тротуарам с гиканьем носились дети. Эмигранты, перебравшиеся в Чехию, не изменили привычного уклада жизни. И если в Ковальске русские ассимилировались среди коренного населения и стали почти неотличимы от чехов, то в Гжеве этого почему-то не случилось. Сейчас мне казалось, будто я стою в каком-нибудь Куркине или Бутове – настолько знакомой была картина. Автобус замер на остановке.

– Так который дом вам нужен? – повторила попутчица.

– Восьмой, – машинально ответил я.

– Спрыгивай скорей, – всполошилась тетка, – и беги через дорогу. Вон туда, влево, сразу на нужное здание наткнешься.

Я опрометью выскочил из автобуса и очутился возле харчевни, над дверью которой висела изумительная вывеска. Справа латинскими буквами было написано «Kapuchinno»[14]. Слева шел перевод на русский язык: «Пельменная». «Kapuchinno – пельменная», именно так. Я прочитал пару раз надпись, подавил ухмылку и пошел в глубь квартала.

Дом номер восемь стоял на отшибе, вдали от общей линии невысоких зданий. Вообще я заметил, что в Чехии, в частности в Ковальске, нет высоких, многоэтажных блочных башен. Здесь строят двух-, максимум трехэтажные особняки, причем стоят они почти впритирку друг к другу. Больших дворов тут нет, так, крохотный пятачок земли, на котором обычно буйно цветет клумба. Максимум, что можно поставить возле подъезда, – плетеное кресло, причем для кошки. Человеку просто негде приткнуться.

Но восьмой дом оказался на особом положении. Во-первых, красивую резную калитку украшал всего один звонок, следовательно, тут жила одна семья, а во-вторых, перед входом был разбит довольно большой палисадник, в котором виднелись яркий зонтик от солнца и белая пластиковая садовая мебель.

Я позвонил. Из крохотного зарешеченного отверстия донесся звук, больше всего похожий на кваканье. На всякий случай я крикнул:

– Добрый день, откройте, пожалуйста, я приехал к вам из Москвы.

Странные звуки смолкли, взамен раздалось ровное гудение и легкое потрескивание.

– Пожалуйста, не бойтесь, я не сделаю ничего вам плохого! – воскликнул я.

В ответ послышалась возня, хихиканье, стон, потом то ли кашель, то ли чихание, и воцарилась тишина. В доме явно кто-то был, но он или она вовсе не собирались впускать гостей внутрь.

Я потоптался у низкого заборчика и предпринял еще одну попытку. Опять до моего слуха долетело кваканье.

– Господи! Это же глупо! – вырвалось у меня. – Неужели вы думаете, что я идиот, который поверит, будто в доме никого нет! Вы ведь включаете домофон! Мне просто поговорить с вами надо.

Внезапно я почувствовал резкий запах французских духов «Пуазон». Я очень хорошо знаю сей удушливый аромат. Именно такими душится Николетта. Маменька, особо не заботясь о носах окружающих, выливает на себя по полфлакончика за раз, достигая тем самым сногсшибательного эффекта в прямом смысле этого слова. Старое правило медиков «в капле – лекарство, в ложке – яд» можно в данном случае перефразировать: «в капле – восхитительный аромат, в пол-литре – газовая атака».

Я резко повернулся на запах. В пяти шагах от меня стояла девочка-подросток лет тринадцати с виду.

– Вы че, хотите внутрь попасть? – бесцеремонно спросила она.

– В общем, да, – ответил я.

Она приблизилась, запах «Пуазона» стал просто невыносим. Наверное, девочка в отсутствие матери от души попользовалась не только ее духами, но и косметикой. Маленькое личико школьницы было щедро размалевано: темно-синие веки, слишком черные, торчащие словно частокол ресницы, кроваво-пурпурные губы, оранжевые щеки, угольные брови…

Несмотря на то что часы показывали десять утра, нимфетка вырядилась в алое, расшитое блестками полупрозрачное платье, принятое мною вначале за кофту – настолько оно было короткое. Тощие ножки в ажурных чулках были втиснуты в черные сапоги-ботфорты на угрожающе тонкой шпильке. Согласитесь, весьма странный наряд для школьницы.

– И че, – прищурилась это чудо в перьях, – не открывают?

– Нет.

– И не откроют.

– Почему? – изумился я.

– Так, похоже, дома один идиот.

– Кто? – переспросил я.

– А Борька-кретин, – пояснила девчонка, – его мать дома запирает. Он, может, и хочет двери открыть, да не знает как. Говорить не умеет, мычит чего-то и жуткие рожи корчит, страх глядеть. Ирина Леонидовна тут только из-за него и живет, из-за Борьки, поняли? А вы к ним зачем?

– Похоже, ты про соседей много интересного знаешь, – увильнул я от прямого ответа.

Девочка прищурила намазанные глазки.

– Так тут не скрыть ничего, мало нас, в основном те, кто на дорогу приехал.

– Куда? – окончательно растерялся я.

Школьница вытянула руку и пальчиком с длинным, хищно изогнутым ногтем ярко-зеленого цвета ткнула в сторону возвышающейся на горизонте горы.

– Там Германия, – неожиданно сообщила она.

14

Вероятно, это следует понимать, как капуччино, или каппучино, слово пишут в русском языке по-разному, то есть кафе, где подают кофе со взбитой молочной пенкой.

Все еще не понимая, к чему она клонит, я согласно кивнул.

– Немцы с чехами дорогу новую построить задумали, – принялась объяснять «экскурсоводша», – только они все – и бюргеры, и кнедлики – сильно гордые, неохота им в грязи колупаться, вот и пригласили русских тоннель долбить. А нашим чего, у нас денег совсем не платят, ну и приехали сюда камень бить, мостовую ложить. А вы чего хотите?

Я улыбнулся:

– Ты, наверное, мороженое любишь?

Девочка похлопала ресницами, потом захихикала:

– Во, вы меня небось за пятиклассницу приняли. Мороженое, оно, конечно, неплохо, но после работы устаешь как собака, лучше коньяку шарахнуть.

Я разинул рот.

– Мне девятнадцать лет, – уточнила девчонка, – и ваще, давай знакомиться, Мадлен.

– Какое красивое имя, – решил я подольститься к собеседнице.

– Вообще-то, в паспорте Мария стоит, только Мадлен шикарней звучит и хозяину нравится, – призналась девица.

Я еще раз окинул взглядом красное, щедро украшенное блестками платье и сапоги-ботфорты и поинтересовался:

– Вы, Мадлен, работаете проституткой?

Она хмыкнула:

– Не, стриптиз пляшу в клубе «Голубой зайчик». Попадаются иногда клиенты, но в основном зарабатываю танцами, я артистка.

– Очень приятно, разрешите представиться – Иван Павлович Подушкин, ответственный секретарь общества «Милосердие». Мне хотелось бы угостить вас чашечкой кофе с коньяком, если, конечно, вы соблаговолите пройти со мной в ресторан.

Мадлен улыбнулась:

– Ты симпатичный и внешне ничего, пошли.

Я шагнул было в сторону гибрида капуччино с пельменной, но девушка схватила меня за руку.

– Не, к нашим не надо, там чистая рыгаловка, пошли к кнедликам.

Услыхав второй раз непонятное слово, я не утерпел и задал вопрос:

– Кто такие кнедлики?

– Чехи, – засмеялась Мадлен, – кнедлики – ихняя еда национальная, они ее так расписывают, ну прямо вкуснее не бывает. В какую жральню ни зайдешь, везде одни кнедлики в меню. Я из любопытства попробовала и скажу тебе: никогда не ешь. Больше всего они напоминают толстые оладьи из картошки, перемешанной с манной кашей, прям тошнит. Но кофе чехи делают классно, может, просто насыпают в машинку по норме? Наши-то жадятся, так и норовят два зерна в кофеварку сунуть. Двигай за мной.

Уверенным шагом Мадлен ринулась по улице вверх, я поспешил за ней. В отношении кнедликов абсолютно солидарен с Мадлен. Я имею в виду национальное блюдо, а не людей. Помнится, в ресторане с трудом проглотил кулинарный шедевр.

Когда хозяйка выбранного моей спутницей заведения принесла кофе, коньяк и пирожные, Мадлен деловито сказала:

– Мой час стоит сто долларов, плати и пользуйся.

– Но я хотел лишь поговорить.

– И че? Время-то займешь.

Я признал ее правоту и кивнул.

– Хорошо. Значит, так, общество «Милосердие» занимается тем, что помогает нуждающимся людям, дает им деньги.

– А под какой процент? – мигом поинтересовалась Мадлен.

– Без возврата и без процентов.

– Дарите бабки?

– Да.

– Во класс! Дайте мне тысяч сто баксов, – оживилась девица, – я квартиру куплю, задолбалась с родителями жить, надоели до смерти. Живут на мои деньги, жрут, пьют, одеваются и орут: «Ты б…». Интересное дело, как бы они жировали, не пойди я в шлюхи. А че, нормальная работа, денежная!

Я кивнул:

– Главное, честно трудиться, вы же не воруете, приносите людям радость.

Мадлен схватила меня за руку.

– А ты прикольный! Жена есть?

– Да, да, – быстро закивал я, – и вообще, у меня со здоровьем нелады, женщины уже не волнуют. Лучше вернемся к «Милосердию». Увы, сто тысяч вам никто не даст. Такие суммы хозяйка не жертвует, и потом, она помогает лишь тем, кто нуждается отчаянно, достиг, так сказать, крайней степени нищеты. Штаб-квартира благотворительной организации размещается в Москве, туда приходят письма. Я же выезжаю на место и изучаю обстановку. Хозяйка не терпит обмана, а люди порой врут, желая получить задаром солидную сумму денег. Вот сейчас мне велено проверить состояние дел… э-э… Ирины Леонидовны, проживающей по Египетской улице, в доме восемь. Она сообщила, будто умирает с голоду, имеет сына-инвалида. У хозяйки просто слезы текли во время чтения письма. Но я увидел сейчас очень хороший особняк. Обычно я хожу по соседям и добываю информацию. Но, думаю, вы можете мне много рассказать об этой особе, естественно, я заплачу.

Глаза Мадлен заблестели.

– Не верьте, она богатая, только на что живет, не знаю. Ладно, давайте по порядку. Записывать будете?

Я выложил на стол диктофон.

– Вас не смутит сей аппарат?

– Пусть будет, – хмыкнула Мадлен. – Скажу правду, брехать не стану, я честная, коли платишь – работаю для тебя.

Египетская улица всегда была населена русскими. В свое время тут был военный городок и в домах проживали семьи офицеров. Потом, после перестройки, наши войска почти в полном составе покинули Чехию. Мадлен не знает, остались ли еще где-либо российские военные, но в Гжеве их давно нет. Когда началась прокладка автобана, в их бывших домах поселились сугубо мирные люди, выходцы из бывших советских республик, нанявшиеся в Чехию в качестве строителей дороги. Жилищные условия оставляли желать лучшего: квартиры неудобные, с маленькими кухнями, в которых почему-то не было окон. К тому же строителей впихнули в коммуналки, дав на семью с двумя детьми по одной комнатушке.

– Чего орете? – сердился местный управляющий. – Небось у себя дома в бараках кантуетесь, в сортир на двор бегаете, а тут вам и кухня, и санузел, и паркет. В тесноте, да не в обиде, не на всю жизнь приехали, на пару лет всего, потом отвалите отсюда с деньгами, купите хоромы.

Ну и куда было несчастным деваться? Пришлось селиться там, где велят. В результате украинцы и молдаване, которых тут звали «русские», оказались в одинаковых условиях. Те, кто приехал вместе с родней, получили кучу хлопот. Детей не брали в чешскую школу, жены сидели без работы и от скуки ссорились друг с другом. Масла в огонь подлил владелец местных злачных мест. В Гжеве он держал казино, стрип-бар и нелегальный публичный дом, замаскированный под центр нетрадиционной медицины. На работу к себе брал все тех же «русских». Мадлен, чей отец работал асфальтоукладчиком, а мать просто просиживала у телика, сначала приехала к родным погостить, а потом осталась и устроилась стриптизершей. Хозяин «точек разврата» легко обходил закон и добывал для своих девочек визы, дающие право работать. Получала девушка намного больше отца, вызывая зависть родственников, что, однако, совершенно не мешало им брать у Мадлен деньги. Но она была единственной, кто принадлежал, так сказать, к двум лагерям, «строительному» и «развлекательному», остальное население Египетской улицы делилось на две неравные части. Большую составляли строители, меньшую путаны и другие деятели «шоу-бизнеса». Причем, работяги ненавидели проституток, «труд» которых оплачивался не в пример лучше, чем их собственный. Иногда на Египетской даже вспыхивали драки, и вообще, для описания страстей, которые тут кипели, не хватает Шекспира.

Но жила на Египетской женщина, которая никогда не принимала участия ни в каких скандалах и сварах – Ирина Леонидовна Вондрачкова. Когда первые рабочие явились в Гжев, Вондрачкова уже здесь обитала, причем, в собственном доме. Как она оказалась в военном городке, никто из вновь появившихся не знал. А вот почему не уехала на родину, было понятно. У Вондрачковой имелся сын, Боря, который страдал детским церебральным параличом. Он с большим трудом передвигался, почти не владел руками и походил на идиота. Разговаривать Боря практически не умел, соображал с огромным трудом.

А на окраине Гжева в двух шагах от Египетской улицы находится специализированное учреждение, куда из многих стран Европы привозят таких людей, как Боря. Конечно, полностью излечить несчастных от последствий паралича нельзя, но облегчить их жизнь можно. В этой клинике добились потрясающих результатов. Вот Ирина Леонидовна поэтому и жила в Гжеве. Утром она отвозила Борю на лечение, вечером забирала домой. Остальное время сидела в запертом доме, стараясь лишний раз не высовывать носа на улицу.

Каких только небылиц не рассказывали про Вондрачкову местные кумушки. Одни утверждали, что она жена генерала, который ухитрился во время вывода войск из Гжева украсть безумное количество оружия и продать в одну из африканских стран. Отсюда, мол, у Ирины Леонидовны хороший дом и средства на безбедное существование. Другие с пеной у рта отстаивали другую версию. Нет, Ирина вышла замуж за чеха, поэтому имеет фамилию Вондрачкова, и родила от него дебила. Чех богат, он не захотел растить такого сына, как Боря, развелся с Ириной, купил ей дом и дает денег, чтобы она не качала права.

В общем, много всяких глупостей мололи досужие языки, одно было понятно всем: Ирина Леонидовна нормально обеспечена. Она не слишком богата, судя по ее скромной одежде, но денег ей на еду и оплату клиники хватает.

Ирина Леонидовна не общалась ни с кем из окружающих, она вежливо здоровалась со всеми, но и только. К ней никто не ходил в гости, изредка в ворота дома вкатывался черный автомобиль с тонированными окнами. Кто сидел внутри, мужчина или женщина, не было видно. Одни предполагали, что Ирину навещает генерал, другие – что чех привез очередную мзду, но правды не знал никто. Совершенно случайно она открылась Мадлен несколько месяцев назад.

В тот день девушке на редкость не повезло. Обычно она выходит к шесту четыре раза за ночь, постоянно меняя наряды, но вот обувь у нее одна и та же. Мало кто знает, что босоножки стриптизерки, совершенно открытые, на высоком каблуке и толстой платформе, стоят очень и очень дорого. Обувь для девушки, вертящейся вокруг шеста, самое главное дело. С платьем проще: оно должно блестеть, переливаться в свете прожекторов и легко сниматься. А вот туфли! Их невозможно купить в обычном магазине, приходится обращаться в специализированные точки, а иногда даже шить на заказ. Это очень дорогое удовольствие, поэтому у девушек при обилии сценических нарядов редко имеется больше двух пар обуви.

Вот и Мадлен обзавелась только ярко-красными босоножками. Товарки предупреждали ее:

– Не жадничай, прикупи смену, а то, неровен час, сломаешь каблук и останешься с носом.

Но Мадлен лишь отмахивалась.

Очевидно, кто-то из других стриптизерок сильно позавидовал Мадлен, потому что она зацепилась перед выходом на сцену за какую-то железку и изуродовала свои босоножки.

Часы показывали три утра, оставалось отработать всего ничего, но ведь босиком у шеста не спляшешь. Хозяин наорал на Мадлен и выгнал ее вон со словами:

– Чтоб завтра явилась в новых туфлях, а за сегодня денег не получишь. Нет работы, нет и зарплаты.

Мадлен, шмыгая носом, потащилась домой. Обычно ее, еще не скопившую на собственную машину, подбрасывает до дома одна из танцовщиц, но сейчас пришлось топать пешком. Впрочем, идти было недалеко, и девушка шла, мучительно ломая голову, где раздобыть к завтрашнему вечеру босоножки.

Дойдя до здания, где она жила вместе с родичами, Мадлен увидела свет в окне и поняла, что отец не спит, а курит на кухне. Меньше всего ей хотелось в тот момент делиться своей бедой с папенькой. Сочувствия от него не дождешься, а упреков типа: «У тебя обе ноги левые, оттого и лишилась обуви» – наслушаешься сполна.

Поэтому Мадлен решила подождать, пока папенька, накурившись, отправится в койку. Она прислонилась к забору, которым был обнесен дом Вондрачковой, и следила за отцом в окне.

Вдруг с другой стороны улицы метнулась серая тень. Довольно высокая девушка, появившаяся неизвестно откуда, подошла к калитке Ирины Леонидовны и нажала на звонок.

Днем, когда вокруг полно самых разных звуков, Мадлен ни за что бы не услышала последующего разговора, но ночью дети спят, крикливые бабы угомонились, мужики успокоились, не ревут моторы автомобилей, тишина стоит полная.

– Кто там? – спросила Ирина Леонидовна.

– Я, – прозвучало в ответ.

– Не поняла.

– Откройте, пожалуйста.

– Представьтесь.

– Я от Иржи.

– Да? А почему он сам не приехал?

– Грипп подхватил, лежит с температурой.

– Ничего не знаю, – решительно сказала Ирина Леонидовна, – ступайте прочь. Ночь на дворе, добрые люди по гостям не шляются.

Девушка коротко выругалась, снова позвонила и сказала хозяйке:

– Я привезла деньги.

– Не понимаю, о чем идет речь.

– О господи! Да откройте же!

– Сейчас полицию вызову, – пригрозила Ирина Леонидовна.

Девица снова матюкнулась, достала мобильный, потыкала в кнопки и сердито осведомилась:

– Иржи? Спишь себе спокойно, а я тут по Египетской прыгаю. Позвони своей дуре и вели меня впустить.

Окно в квартире Мадлен давно погасло, папенька улегся в кровать, но стриптизерка не собиралась уходить. Она с интересом ждала продолжения беседы. Мадлен просто сгорала от любопытства. Ну кто это навещает Ирину Леонидовну по ночам?

Внезапно калитка распахнулась.

– Сразу бы сказали, что вы Лена, его жена! – сердито воскликнула Ирина Леонидовна.

– Я пыталась, – буркнула та, – да вы и слушать не захотели.

– А сами бы вы как отреагировали, окажись на моем месте?! – не осталась в долгу Вондрачкова. – Явились ни свет ни заря! Почему пешком? Где Иржи?

– Объяснила же, – сердито ответила гостья, – муж болен, а деньги вам нужно отдать сегодня.

– Вчера, – поправила ее Ирина Леонидовна.

– Да, конечно, но моя машина сломалась на шоссе, пришлось ждать эвакуатор, тащиться в мастерскую, затем на перекладных добираться в Гжев. Мне очень хотелось вернуться домой, в Ковальск, а не переть к вам, но ведь я же приехала! И сумму всю привезла.

– Уговор дороже денег, – насупилась Ирина Леонидовна, – давайте.

– Что?

– Непонятно? Деньги.

– Здесь?

– А где?

– Хоть во двор впустите, кругом люди.

– Все спят, – хмыкнула Ирина Леонидовна, – тут ложатся с петухами, гоните баксы, и дело с концом.

– Офигеть можно. – Лена пожала плечами и достала из сумочки конверт. – Держите.

Воцарилось молчание, потом Вондрачкова сказала:

– Все верно, только вот эти сто долларов обменяйте.

– С какой стати?

– Купюра совсем потертая, и потом, я предупреждала Иржи, чтобы он не посылал мне доллары старого образца.

– У меня нет больше денег!

– Ладно, в следующем месяце подвезете.

– Вы меня не впустите?

– С какой стати?

– Ночь на улице.

– И что?

– Ну… мне бы до утра посидеть, хотя бы до семи.

– У меня не гостиница.

– Я на кухне устроюсь, в уголке, – настаивала Лена.

– У меня больной в доме, он пугается посторонних.

– Ваш сын небось спит.

Раздался стук калитки. Лена разразилась тирадой, в которой не было ни одного цензурного слова, потом опять позвонила по мобильнику.

– Иржи? Твоя так называемая мать вообще обнаглела! – злобно заверещала она. – Не пустила меня до утра подождать, оставила на улице! Ну ваще, на всю голову больная. Ладно, пойду такси ловить, только, похоже, тут хуже, чем в Ковальске, весь город прям вымер. Ну ваще, ну ты меня и послал!

Сунув мобильный в карман, Лена нервно закурила, но не успела затянуться, как тихонько пропищал сотовый.

– Ну! – резко сказала Лена. – Я не сержусь и понимаю, что никому, кроме меня, такое не сделать. Просто не нравится стоять одной ночью, без машины в незнакомом городе, вот и все. Да никого я не боюсь, от любого отобьюсь, мне просто не по душе, что так называемая твоя мать позволяет себе такое. Ты платишь ей нехилую сумму, хотя бы за это она могла быть повежливее со мной. Я бы никогда не вытурила человека в ночь. Да, понимаю, некуда деваться. Ладно, я пошла на вокзал, авось там буфет работает. Хорошо, хорошо, уже успокоилась, хотя она редкостная падла. Впрочем, если Ирина тебе мать, то мне она свекровь, а когда родственники мужа хорошо относились к невестке? Ну все, а то батарейка сядет.

Внимание! Число страниц выше - это номера на сайте, а не в бумажной версии книги. На одной странице помещается несколько книжных страниц. Это полная книга!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *