Сволочь ненаглядная

Внимание! Это полная версия книги!

Глава 24

К метро я неслась так, словно под ногами лежали раскаленные угли, а не обледенелый февральский асфальт. Мне стало жарко, и, несмотря на пронизывающий до костей ледяной ветер, я расстегнула куртку и стянула шапку. Холодный воздух пробежался по голове и стек за шиворот. Вместе с ним пришло некоторое отрезвление.

Значит, Егор существует! Настя ничего не придумала! И скорей всего, директор детского дома знает про его судьбу. Ведь предлагала же она Льву Константиновичу адрес!

В полном ажиотаже я купила в ларьке горячий пирожок, стаканчик кофе и проглотила обед одним махом, как пиранья.

– Хорошая выпечка? – поинтересовалась дама в черной кожаной шляпке.

– Очень.

– А с чем пирожок?

Я оторопела.

– Простите, не поняла.

– Как это? – изумилась в свою очередь женщина. – Вы же только съели…

– Не разобрала.

– Сладкий или с мясом?

Ну чего привязалась!

– С мясом.

– Вы купили с яблоком, – возразил продавец.

Дама, подобрав красиво блестевшую нутриевую шубу, отодвинулась от меня подальше.

Решив ее успокоить, я улыбнулась и сказала:

– Я очень торопилась и думала о своем, вот кофе и впрямь замечательный, крепкий, вкусный.

– Вы пьете чай, – пробормотала дама.

Я поглядела на стаканчик, из него свисала ниточка с бумажкой «Липтон». Действительно, ну надо же! А по вкусу сильно смахивает на капуччино. Швырнув стаканчик в урну, я пошла к метро.

Сейчас я заставлю Юлю включить программу с адресами, сама-то я не в большой дружбе с компьютером. Надеюсь, что Соболева Галина Владимировна одна и…

Отчего-то карточка на десять поездок никак не хотела всовываться в автомат. Я поднажала, результат нулевой. Противный прямоугольник не влезал в отверстие. Обозлившись, я изо всей силы впихнула его в щель. Раздался треск, потом что-то щелкнуло, автомат загудел и заморгал разноцветными лампочками.

– Что вы делаете! – возмущенно вскрикнула дежурная – сухонькая старушка, мирно дремавшая до сих пор в стеклянной будке. – Ну как не стыдно, взрослый человек, а автомат ломаете…

– Ничего себе, – возмутилась я, – он сожрал магнитную карточку, между прочим, я только утром купила, на десять поездок.

Дежурная подошла и ткнула пальцем в раскрытый бумажник:

– Да вот ваша карточка на проезд! Что вы туда запихали?

И правда, что? В ту же секунду пришла догадка, и я похолодела. Боже, Сережка меня убьет. Вчера он дал мне кредитную карточку «Visa» и попросил:

– Слышь, Лампудель, будь другом, доползи до нашей сберкассы и сними деньги, все, какие есть.

– Сам не можешь? – удивилась я.

Сережка вздохнул:

– Кредитка не моя, на ней секретарша общественные деньги держит, ну на подарки, угощение клиентам… Восьмое марта-то на носу. Вот шеф и велел взять у Маришки карту да обналичить. Тоже идиот, ему показалось неудобным, что она сама будет заниматься презентами к женскому празднику. Сплошной геморрой! Утром еду – банк закрыт, вечером – уже закрыт, днем закручусь и забуду! Ну будь другом, Лампец!

Пришлось согласиться, и вот теперь кредитка оказалась внутри автомата.

Битый час пришлось просидеть на скамеечке, пока наконец не появился мужик лет шестидесяти с грязным темно-синим чемоданчиком. Поговорив с дежурной, он коротко сообщил:

– Двести рублей.

– Хотите дать мне денег? – изумилась я.

Рабочий нахмурился:

– Ты что, больная? Отстегивай капусту!

– За что?

– За вскрытие автомата. У тебя туда кредитка провалилась?

– Да.

– Вот и не жадься. Небось не бедная, у наших карточек нет, всю наличность с собой таскают!

– Карточка не моя, хозяина, – попробовала я посопротивляться.

– Хорошо, – согласился рабочий, – тогда действуй официально.

– Это как?

– Пиши заявление на имя начальника метрополитена, вези в управление и отдай в приемную, потом жди недели две… Только карточку все равно не отдадут. – Почему?

– Ха! А вдруг ты ее украла? Нет, только владельцу. Придется твоему хозяину из «Мерседеса» вылезти и сюда притопать!

Он замолчал и принялся сосредоточенно ковырять в левом ухе. Я представила, как развопится Сережка, и со вздохом протянула вымогателю две розовые бумажки.

– Действуй.

– Лады, – обрадовался мужик, его глаза смеялись.

Скорей всего, мастер наврал про заявление, но отступать было поздно, хотя двести рублей жуть как жалко.

Решив наказать себя, я не купила в булочной торт «Причуда», а приобрела мармелад, который терпеть не могу. Домашние же едят эти липкие конфеты с превеликим удовольствием. Вот так мне и надо, растяпе!

Дома стояла тишина. Юлечка мирно спала, Иван, Люся, двойняшки и все остальные отсутствовали. На плите стоял готовый обед. Я подняла крышку, по кухне поплыл запах переваренного мяса, содержимое кастрюли больше всего напоминало вскипевший холодец. Выглядит омерзительно, наверное, и на вкус противное. Во всяком случае, я пробовать данное варево никогда не стану.

Компьютер у нас стоит в крохотной пятиметровой комнатке без окон. Когда-то там помещалась ванна, но Катя, объединяя квартиры, решила, что одного места для мытья вполне хватит, и Сережка оборудовал себе «кабинет».

В принципе я умею включать компьютер и даже могу шарить по программам. Но стойкое ощущение, что данная железка намного умнее меня как пользователя, мешает нашему общению. К тому же машина, очевидно, чуя, что к ней приближается дилетант, моментально начинает капризничать.

Я нажала на кнопку и, слушая мерное гудение, подумала: «Может, подождать, пока проснется Юля?»

Но пальцы уже схватили мышку. Экран замерцал приятным зеленым цветом, я направила стрелочки на «пуск», и тут же высветилось окно «В принтере нет бумаги». Ну вот, начинается, к принтеру я даже не приближалась. Убрав окошко, я влезла в программы, нашла необходимую, но не тут-то было. Вновь возникла таблица «Устраните замятие бумаги». Чертыхнувшись, я избавилась и от нее. Тотчас же в правом нижнем углу появилось изображение гигантской канцелярской скрепки с глазами. Подмигнув мне, она выдала текст: «Совет дня. Сначала аккуратно выровняйте листы, только потом вставляйте в принтер». Чувствуя, что начинаю закипать, я злобно щелкнула мышкой. Неведомо как перед глазами возник текст статьи, которую Сережка пишет сейчас для «Рекламного обозрения». Я попыталась закрыть файл, но потерпела сокрушительную неудачу. Мерзкая консервная банка сопротивлялась изо всех сил, требуя сначала сохранить правку, потом возвещая о создании какого-то диска ундо…

В конце концов выскочил текст сплошь из английских слов. С иностранными языками у меня плохо. Как говорится, «читаю и перевожу со словарем», но внизу стояло два слова «уеs» и «no». На это моих познаний хватало, а Сережка предупреждал, что с компьютером на всякий случай лучше соглашаться.

Я нажала на «yes». Экран не дрогнул. Мышка щелкала и щелкала без всякого эффекта. Вспотев и обозлившись до крайности, я прошипела:

– Ну, компьютер, погоди, – и нажала на «no».

Тут же внизу понеслась синяя линия, заморгали точки, и возник текст, но совершенно не связанный по смыслу. Я уставилась на экран. Это явно Сережкина статья, вот название и фамилия автора, но что случилось с содержимым? Минут пять понадобилось, чтобы сообразить – проклятая машина расставила абзацы по алфавиту. Сначала шли те, которые начинались с буквы «а», потом «б» и так до «я».

В ужасе я нажала «Esc», но компьютер выдержал удар и вывесил окно «Закрытие файла невозможно из-за некорректного выхода». Все. Больше я ничего не достигла, не считая того, что весь экран обвесился какими-то сообщениями, и в углу возникло уже две гадко ухмыляющихся скрепки.

В полном отчаянии я нажала на мышку, и тут ожил принтер. Приветливо моргая лампочками, он принялся услужливо распечатывать Сережкину статью, ту самую, с расставленными по алфавиту абзацами. Чувствуя, что сейчас просто потеряю сознание, я выдернула чистый лист бумаги. Аппарат обиженно загудел, компьютер заурчал и завис.

Я пошла на кухню и горестно уставилась на холодильник. Нет, определенно техника не для меня. Максимум, на что я способна, – включить стиральную машину, ну еще помыть холодильник.

– Ты дома? – спросила Юля, входя в кухню.

Дурацкий вопрос, если учесть, что я стою прямо перед ней. Глупей его только тот, который, как правило, задают по телефону в воскресенье, в 8 утра.

– Я вас не разбудила?

Конечно, нет, просто обожаю по выходным вскакивать в полседьмого.

– Что-то случилось? – зевнула Юля. – Ты вроде не в духе.

– Включи программу с адресами.

– Без проблем, – пообещала она и ушла.

Я затаилась между мойкой и столом, ожидая услышать гневные вопли типа: «Кто это сделал!»

Но в комнате стояла тишина, потом Юлечка сообщила:

– Иди, готово.

Не веря своим ушам, я вошла в «кабинет» и попросила:

– А можешь открыть Сережкину статью?

– Запросто, но зачем?

– Надо посмотреть.

Юля пожала плечами:

– Любуйся.

На экране возник текст. Я разинула рот – все в полном порядке. Нет, дурацкая консервная банка надо мной издевается!

Соболевых оказалось в Москве восемнадцать, из них Галин девять, но отчество Владимировна имели только две. Причем только у одной дамы номер телефона начинался с цифр 593, другая явно обитала в центре. Надеюсь, директриса живет по-прежнему в городе-спутнике. Трубку схватили сразу, после первого гудка.

Детский голос прочирикал:

– Вам кого?

– Галину Владимировну.

– Бабуля! – заорал ребенок с такой силой, что я чуть было не выронила трубку. – Бабуля, тебя.

Повисла пауза. Потом тот же радостный детский голосок сообщил:

– Она не подойдет, голову моет, чего передать?

– Спросите, пожалуйста, могу ли я к ней сегодня подъехать?

Трубка вновь замолчала, затем бодрый дискант ответил:

– Бабуля ждет, адрес знаете?

Я засобиралась в дорогу. От метро «Речной вокзал» шел симпатичный микроавтобусик «Автолайн». Маршрутное такси подвезло меня прямо к дому. Серая блочная башня стояла на небольшом шоссе, поодаль гомонил рынок. На другой стороне не слишком оживленной улицы явно находился какой-то завод, окруженный высоким забором с колючей проволокой.

Галина Владимировна и впрямь недавно приняла душ, потому что на ее голове дыбилась кокетливая косынка, явно прикрывающая бигуди.

– Видите, как получилось, – улыбнулась хозяйка, – все договаривались, договаривались, еле-еле встретились, раздевайтесь, сейчас чаю глотнем и обо всем побеседуем.

Я стащила куртку, получила безукоризненно чистые пластиковые тапки и, войдя в сверкающую кухню, призналась:

– Скорей всего, вы ошиблись, я с вами ни о чем не договаривалась.

Хозяйка на секунду замерла возле шкафчика, потом поинтересовалась:

– Ольга Васильевна?

– Нет.

Галина Владимировна молча долила чайник кипятком и бодро ответила:

– Чай все равно выпьем, а, простите, по какому вопросу вы пришли?

– Льва Константиновича Платова помните?

– Еще бы, – засмеялась женщина, выставляя на стол коробочку конфет «Визит». – Столько лет, можно сказать, под его началом проработала. Золотой человек, почти святой, один из тех, кто по-настоящему радел за свое дело. Сейчас мало кто помнит, что именно Льву Константиновичу пришла в голову революционная идея о преподавании в девятых классах…

– Где Егор? – тихо спросила я.

– Кто? – изумилась Галина Владимировна.

– Егор Платов, брат вашей воспитанницы, Насти, которая приходилась внучатой племянницей Льву Константиновичу…

Рука пожилой женщины дрогнула, и струйка отличной заварки темно-красного цвета медленно потекла в коробку с шоколадками.

– Бабусик, – завопила вбежавшая в кухню толстенькая девочка лет десяти, – ты в конфеты чай льешь!

Галина Владимировна отдернула руку и ласково сказала:

– Зоенька, возьми булочку и иди в большую комнату.

– Хочу чаю, – закапризничала внучка и уселась на табуретку.

Бабушка спокойно наполнила кипятком чашку с розовыми зайчиками, поставила ее на поднос и улыбнулась.

– Душенька, сейчас девятый канал показывает Диснея.

Ребенок схватил угощение и был таков. Галина Владимировна повернулась ко мне. На ее лице застыла улыбка, более похожая на гримасу.

– Кто вы?

– Евлампия Романова.

– Мне это ни о чем не говорит, – парировала директриса.

Минуту-другую я колебалась, но внутренний голос подсказал – этой женщине лучше рассказать правду или почти всю правду. Услыхав о смерти Насти и завещании, Галина Владимировна «отпустила» лицо и со вздохом села возле окна. Видно было, как в ее душе идет борьба, наконец она приняла решение и сказала:

– Я понимаю, что на дворе не 1976-й год, а торжество демократии и все такое, но, знаете, как бывший советский человек я до сих пор боюсь вспоминать эту историю и, честно говоря, не слишком хорошо знаю, что к чему.

Настя поступила в Зеленоградский детский дом в 1976 году. У Галины Владимировны был уникальный приют. Как правило, дети до трех лет воспитываются в доме малютки, а после их отправляют в другие места, в результате они получают страшный стресс.

У Соболевой же малышей никуда не отдавали, просто переводили в старшие группы. Детский дом имел поэтому статус экспериментального и славился по Москве и области.

Девочку Платову привезли в автозаке, и сопровождал ее милиционер. Галину Владимировну подобное мало удивляло. У нее было достаточно детей, ставших временно сиротами из-за того, что отец и мать попали в места не столь отдаленные. Как правило, ребят сначала отправляли в приемник-распределитель, а потом переводили к Соболевой. Так что на первый взгляд ничего особенного в данном случае не было.

Странности начались сразу, когда директриса принялась просматривать документы новой воспитанницы. Вот уж где было чему удивляться. Вместо имен родителей или других родственников стояли жирные прочерки, домашний адрес также отсутствовал. Как правило, в анкетах всегда значилось: мать – такая-то, осуждена по статье 102, часть первая, отец – неизвестен. Или упоминались бабушки, сестры, братья…

Тут же – ничего. Словно ребенок вынырнул из небытия. Подкидыш? Но на бездомную нищенку девочка не походила. Одета Настенька была в добротную одежду, без заплат и дырок. Кудрявые волосики чисто вымыты, на теле никаких следов побоев. И в отличие от большинства детей, приезжавших в компании милиционеров, она не была истощена и не накинулась на тарелку с манной кашей, поданную на ужин. К документам прилагалась медицинская карта, из коей следовало, что Платова Анастасия Валентиновна, 1975 года рождения, ничем особым, кроме ринита, а попросту насморка, не болела, ей также сделали все необходимые профилактические прививки, что вызвало у Галины Владимировны очередной взрыв недоумения. Родители ее воспитанников, как правило, не тратили время на походы в детскую поликлинику. Девочка явно была домашней, хорошо присмотренной…

В приюте у Соболевой находились детки, чьи родственники погибли в результате болезни или несчастного случая, но в их документах четко стояли причины смерти отца или матери…

Не зная, что и подумать, директриса открыла медицинскую карту на той странице, где содержатся сведения о больном, и ахнула. Необходимый листок уничтожили, а номер детской поликлиники и даже штамп лечебного учреждения оказались густо замазаны черной краской. Кто-то постарался, чтобы девочка Настя оказалась в положении сироты, никогда ничего не узнающей о своей семье.

Не успела Галина Владимировна прийти в себя, как раздался телефонный звонок. Ее непосредственный начальник приказал – девочку взять, вопросов не задавать, а еще лучше, сказать, будто личное дело потеряно, и завести новое.

Пришлось послушаться. За пропажу документов, кстати, беспрецедентную за всю преподавательскую карьеру, Соболевой объявили выговор. Но через неделю премировали трехмесячным окладом, как победившую в социалистическом соревновании, а порицание через год сняли.

Настя пошла во вторую группу и начала учиться говорить и самостоятельно есть, родителей девочка, естественно, не помнила и считала себя сиротой, живущей в приюте с детства. Как все детдомовцы, она поинтересовалась как-то у Соболевой:

– А где мои родители?

Галина Владимировна быстро ответила:

– Они умерли, оба сразу, трагически погибли.

Больше вопросов девочка не задавала. Она не слишком выделялась из общей массы детей, может, была чуть тише остальных. Во всяком случае, особых хлопот ни воспитателям, ни учителям Платова не доставляла. В ее дневнике стояли четверки, поведение было примерное.

В 1986 году Галину Владимировну вызвали к начальству. В кабинете вместе с привычным вальяжным Николаем Петровичем сидел худощавый мужчина с неприметным, каким-то стертым лицом.

– Как там у тебя Анастасия Платова? – поинтересовался Николай Петрович. – Жива?

Обозлившись на дурацкую шутку начальника, директриса слишком резко ответила:

– У меня все дети живы и здоровы.

– Вот и прекрасно, – ответил Николай Петрович, – повезло девчонке, бабушка нашлась и дядя. Не поверишь, кто он! Наш Лев Константинович!

– Платов! – ахнула Галина Владимировна.

– Ну да, – продолжало улыбаться начальство. – Так что будем оформлять, подготовь там девицу осторожненько.

Сдерживая рвущиеся с губ вопросы, Соболева вернулась назад. Все в Настиной судьбе казалось дико. Мало того что при направлении ребенка в детский дом допустили кучу нарушений, так еще, оказывается, и родственники у нее есть! Правда, Николай Петрович, потирая руки, сообщил:

– Мать с отцом у девочки погибли, вроде на охоте или в катастрофе, а бабушка слегла, вот девицу и определили временно к тебе. А потом найти не могли, еле-еле сейчас обнаружили.

Лучше бы Николай Петрович смолчал, потому как в душе директрисы поднялась настоящая буря. Не могли найти девочку? Да Лев Константинович просто должен был разослать запрос! Десять лет искали? Большего бреда нельзя и придумать.

На следующий день к Галине Владимировне пришел тот самый черноволосый мужчина со «стертым» лицом. Назвавшись Иваном Сергеевичем Родионовым, он сообщил:

– У Насти Платовой есть брат Егор, он на год младше сестры. Пожалуйста, сообщите Льву Константиновичу, что племянник находится по этому адресу.

Галина Владимировна повертела бумажку и спросила:

– Почему я? Запишите телефон Платова.

Иван Сергеевич тяжело вздохнул:

– Мне кажется, вы любите своих воспитанников, или я ошибся?

Соболева ответила:

– Моя задача – вырастить полноценных членов общества.

Родионов улыбнулся:

– Еще когда я устраивал Настю в детдом, то навел о вас справки, и знаю о вашем добром сердце, так что не прикидывайтесь педагогической машиной.

– Анастасия не слишком обычная воспитанница, – отбилась директриса, – а вы лично сильно смахиваете на человека из определенной структуры.

Иван Сергеевич вновь улыбнулся:

– Оказывается, вы еще проницательны и умны. Судьба девочки мне не безразлична, в свое время я обещал ее матери, что помогу. Но, честно говоря, нарушил строжайшие инструкции, да и сейчас могу получить массу неприятностей, если вы проговоритесь о моем визите.

Непонятно почему, Соболева поверила ему, хотя особой доверчивостью никогда не отличалась.

Родионов же продолжал:

– Дети не виноваты в ошибках родителей. Бабушка Насти немолода, да и Лев Константинович на пороге пенсии. Не дай бог, они умрут, ребенок останется один-одинешенек на всем свете, а тут брат, родная душа…

Галина Владимировна молча сунула бумажку под пресс-папье и тихо спросила:

– Я должна рассказать о Егоре девочке?

Иван Сергеевич вздохнул:

– К сожалению, я не имею педагогического образования и не умею обращаться с детьми, но думается, лучше сначала поделиться этой информацией со Львом Константиновичем.

Потом Родионов неожиданно накрыл своей крепкой, сухой ладонью руку директрисы и медленно сказал:

– Пообещайте, что выполните мою просьбу.

Галина Владимировна отчего-то шепотом пробормотала:

– Хорошо.

Иван Сергеевич встал и бросил:

– И мать будет счастлива узнать, что дети вместе.

– Она жива! – ахнула директриса.

– С чего вы взяли? – удивился посетитель.

– Сами же только что произнесли: мать будет счастлива узнать…

– Ну это я так, иносказательно, имел в виду, на небесах, душа поглядит на землю…

– Что же она сделала, несчастная женщина, – прервала его Соболева, – и где ее содержат? В тюрьме?

Родионов глянул в окно и произнес:

– Многие знания – многие печали, а по-простому, меньше знаешь – лучше спишь.

На этом они и расстались. Выполняя обещание, директриса съездила к Платову домой и передала бумажку. Дальнейшее ей неизвестно. Настю вернули бабушке. Некоторые воспитанники, обретя вновь родителей, поздравляли Галину Владимировну с праздниками, но Настенька Платова словно в воду канула, и директриса о ней больше не слыхала.

Внимание! Число страниц выше - это номера на сайте, а не в бумажной версии книги. На одной странице помещается несколько книжных страниц. Это полная книга!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *