Сволочь ненаглядная

Внимание! Это полная версия книги!

Глава 27

К полудню в большое здание на Лубянской площади доставили Майю. Дело поручили Ивану Сергеевичу. Чуть меньше часа хватило следователю, чтобы понять – перед ним не террорист, не организатор преступной группы, не теоретик бомбизма, решивший на практике претворить в жизнь идеи, а идиот, захотевший привлечь к себе внимание. К тому же у Родионова появились сомнения в психическом здоровье мужика. Не секрет, что кагэбешники частенько выставляли диссидентов душевнобольными, твердя постулат: только сумасшедший недоволен социалистической системой. Но Валентин и впрямь выглядел не совсем обычно.

Еще более тягостное впечатление произвела на Ивана Сергеевича Майя. Следователь был готов отдать правый глаз, что жена ничего не знала о замыслах мужа. Но сидевшая перед ним женщина, почти девочка, хрупкая и болезненная, упорно твердила:

– Это я хотела убить Брежнева, а Валя ни о чем не подозревал, это я дала мужу бутылку и сказала, будто там коньяк, это я…

Слушая идиотические речи, Родионов лишь морщился, а потом попробовал вразумить Платову:

– У вас ребенок, подумайте о дочери, ее отдадут в детдом, не оставят даже вашей матери…

– Это я виновата, моя идея, – бормотала Майя.

– К женщинам, как правило, не применяют высшую меру, но здесь могут сделать исключение, – пугал следователь.

– Пусть меня расстреляют, как организатора, – не дрогнула Майя, – муж не виноват.

– Тебя следует подвесить за глупый язык, – обозлился Иван Сергеевич и устроил супругам очную ставку.

Родионов надеялся, что муж придет в ужас и попытается взять вину на себя, спасая ни в чем не виноватую жену, но вышло иначе.

Валентин, испугавшийся до потери пульса, моментально согласился:

– Да, это она придумала, ей-богу, я ничего не знал.

У Ивана Сергеевича просто начинался гипертонический криз, когда он вспоминал о той беседе.

Следствие велось в сжатые сроки, собственно говоря, расследовать оказалось нечего. Вызванные на допрос мать Валентина, Серафима, и дядя, Лев Константинович, моментально потеряли сознание, узнав, в каком преступлении обвиняют их сына и племянника.

Во избежание ненужных разговоров судили Платовых выездной сессией, прямо в тюрьме. Валентин был признан душевнобольным и отправлен на принудительное лечение. Майечке определили высшую меру. Иван Сергеевич надеялся, что она зарыдает, начнет каяться и рассказывать перед лицом смерти правду, но нет! Платова стояла абсолютно спокойно между конвойными, только скованные наручниками за спиной руки мелко-мелко дрожали. Просто Жанна д’Арк, готовая сгореть на костре за идею.

В жизни Ивана Сергеевича было много подследственных, некоторых он на дух не переносил, с другими устанавливал хороший, даже душевный контакт. Но Майечка оказалась совершенно особым случаем. Несколько ночей следователь провел без сна, выкуривая одну за другой сигареты на кухне. Родионов в 1976 году был еще молод, ему только исполнилось сорок. Худенькая, с огромными голубыми глазами и каким-то неземным лицом, Майечка понравилась мужику необычайно. И еще очень горько было от простой мысли – его, Ивана Родионова, никогда так не любила ни одна женщина. Нет, бабы случались, некоторые даже жили вместе с ним больше года, но вот такая, чтобы согласилась пойти за него на смерть, не дрогнув, не нашлась.

«И как она может любить этого негодяя? – мучился Иван Сергеевич, вновь и вновь прокручивая в голове воспоминания. – Как можно сделать такое – разрешить жене взять всю вину на себя».

Следствие шло всего ничего по времени, но, готовя бумаги в суд, Родионов понял: он влюблен, и что самое неприятное – в подследственную. Конечно, Иван Сергеевич слышал истории о следователях, завязывавших «неформальные» отношения с «контингентом», но до сих пор безоговорочно осуждал подобное поведение. И вот пожалуйста, сам влип. Доходило до смешного: готовясь к допросу Платовой, Иван Сергеевич приносил из дома разные вкусности и угощал Маейчку… Но она ничего не замечала, а может, просто не хотела замечать…

В те годы все расстрельные дела просматривало самое высокое начальство, визируя их. Майечкин приговор попал на стол к Брежневу. О Леониде Ильиче много можно рассказать хорошего и плохого, как, впрочем, и обо всех нас, но близко знавшие Генсека люди в один голос твердили одно: жалостлив он был безмерно, любил красивых женщин и совершенно не переносил слез. Высшую меру заменили на двадцать пять лет одиночки. Находиться Майе предписывалось в закрытой тюрьме, ее лишили передач и права переписки. Более того, у несчастной отняли фамилию. Заключенная номер пятнадцать – так стали звать теперь Майечку. В отличие от остальных зэков, ее не водили на работу, она не шила белье и распашонки… Почти полная изоляция. Валентина отправили в печально известную психиатрическую больницу города Владимира. Его содержали не в такой строгости. Ну начнет мужик болтать, будто решил убить Генсека, и что? Да тут в каждой палате по Наполеону сидит, что с них взять?

– Значит, это правда, – пробормотала я.

– Что? – удивился Иван Сергеевич.

– Ну то, что Майя родила Егора не от Валентина, – сын появился на свет уже в заключении…

– Вообще говоря, она могла попасть под стражу, будучи беременной, – вздохнул Родионов. – Но вы правы, дата рождения Егора – октябрь 77-го, а арестовали их в ноябре 76-го…

– Так кто отец мальчика?

– Конечно, Валентин.

– Но как же… – забормотала я, – ведь их, очевидно, рассадили по разным камерам.

– Да уж, – усмехнулся Иван Сергеевич, – семейных камер нет.

Потом он помолчал немного и добавил:

– Дело давнее, да и я пенсионер, чего уж там! Нарушал я все инструкции, какие есть, ради Майи. К беременным женщинам на зоне и в тюрьме отношение особое, могут даже срок сильно скостить. Некоторые бабы ради этого ложатся в койку с кем попало – охранниками, отрядными, лишь бы забеременеть. Вот я и устроил Майе свидание с мужем, просто запер их вдвоем в одном тайном местечке.

Только в судьбе Майи это ничего не изменило. Три месяца ей приносили в камеру младенца на кормление, а потом объявили, что мальчик отдан в дом малютки. И здесь Иван Сергеевич сделал невероятное: нашел мальчика и проследил за тем, чтобы у того в метрике четко стояло – Платов Егор Валентинович. Опекал Родионов и Настю. Девочку собирались отправить в Можайскую область, но Ивану Сергеевичу удалось пристроить ребенка не куда-нибудь, а в экспериментальный детский дом.

– И как у вас только все получилось! – изумилась я.

Родионов крякнул:

– Да уж, и не спрашивайте, сделал и сделал.

О Майе следователь имел скудные сведения – знал только, что она жива. Впрочем, и Валентин вполне благополучно существовал в больнице.

В 1986 году из лагерей стали возвращаться первые политические заключенные, на страницы газет и журналов хлынул поток доселе тщательно скрываемой информации. Вот тут-то Иван Сергеевич и встретился с матерью Валентина, рассказав той о судьбе внуков.

Серафима бросилась к брату.

Дурацкий поступок, совершенный младшим Платовым, испортил судьбы всех членов семьи, никто из них не смог продвинуться по службе, и Лев Константинович, честно говоря, терпеть не мог племянника. Но 1986-й – это не 1976-й год, Настю вернули бабушке.

– А Майя, что с ней?

– Их с Валентином освободили, признав «узниками совести», – вздохнул Иван Сергеевич. – Сейчас они проживают в Москве, на Самсоновском валу. Общество «Мемориал» выбило им однокомнатную квартиру.

– Почему же они не захотели поселиться вместе с Серафимой? – изумилась я. – Там огромные апартаменты! Столько страдать вдали от детей, семьи, вот и объединиться бы всем.

Иван Сергеевич начал крутить в руках спичечный коробок.

– Все не так просто. Во-первых, Серафима, твердо увереная, что идея покушения принадлежит невестке, категорически отказалась впускать ту даже на порог.

Старуха вообще боялась всех и вся. Десять лет жизни в качестве матери государственного преступника превратили ее в полусумасшедшую развалину с манией преследования. Бедняге повсюду мерещились следователи, переодетые агенты и подслушивающие устройства. На входной двери у нее красовалось штук пятнадцать замков, и в свою квартиру она не разрешала заходить даже слесарю из жэка.

– И родного сына не захотела видеть?

– Валентин, к сожалению, слегка тронулся умом, – пояснил Родионов. – Уж не знаю, в чем там дело, то ли в дурной наследственности, то ли в тех препаратах, которые ему кололи в больнице…

Он не стал психом в примитивном смысле этого слова. Нет, он не ел бритвенные лезвия и не выскакивал голышом на улицу. Так, всего лишь небольшие личностные изменения, так называемая вялотекущая шизофрения, но ни о какой работе речь, естественно, не шла. Валентину требовался уход, и человек, который бы его содержал. Серафима не хотела исполнять эту роль, попросту боялась, вдруг власть вновь переменится, и тогда уже в тюрьму попадут все: и она, и Настя… А внучку старуха любила без памяти, рассказывая той сказку о погибших родителях.

– А Егор, с ним что? – подпрыгивала я на стуле от нетерпения.

– Да ничего, – пожал плечами Иван Сергеевич. – Вот уж кому не повезло, так это ему. Жил в детдоме до 1986 года…

– Почему же бабушка не взяла внука?

Родионов печально улыбнулся.

– Серафима всю жизнь ненавидела невестку. Знаете, так бывает у женщин, поднимавших в одиночку сына. Вроде растила, растила, вкладывала душу, а тут, бац, появляется свиристелка и уводит за собой. А уж когда история с покушением приключилась! Да она безостановочно твердила у меня в кабинете: «Знаю точно, Майя придумала, Валечка тут ни при чем!»

Когда Иван Сергеевич сообщил Серафиме Константиновне, что есть еще и внук, та, моментально сопоставив кое-какие даты, заявила:

– Родила Майка от кого угодно, только не от Валентина!

Родионов попытался объяснить ей, что знает точно про отцовство Вали, но Серафима лишь морщилась и поджимала губы. В конце концов Иван Сергеевич заставил бабку съездить в детдом, поглядеть на мальчика. Но из приюта та вернулась совершенно уверенной в своей правоте. Егор, как на грех, был материнской копией – блондин с яркими голубыми глазами.

– Нет в нем крови Платовых, – категорично заявила Серафима, – приблудный байстрюк. Кто выродил, тот пусть и воспитывает, а у меня ни денег, ни сил нет, девочку поднимать надо.

– Вот бедный парень! – искренне пожалела я Егора.

– Да, не слишком повезло, – ответил Иван Сергеевич. – Но в 1986 году я помог ему воссоединиться с бабушкой.

– Ничего не понимаю, значит, Серафима все-таки приняла ребенка?

– Нет, – покачал головой Родионов. – У Майи была мать, Зинаида, вот она-то и забрала внука.

– Надо же, – пробормотала я, – не побоялась.

– Да ей и бояться было нечего, – вздохнул Иван Сергеевич, – всю жизнь уборщицей проработала в поликлинике, муж спился, кроме Майи, еще двух сыновей имела, не слишком удачных, один, по-моему, скончался. Майя стеснялась своей семьи и не поддерживала с ними связи, став студенткой. Это не слишком красивый поступок, но понять ее можно. Кстати, во время следствия я вызывал Зинаиду для допроса, так та, кажется, даже не поняла, что дочь учудила, все долдонила: «Я человек неграмотный, ни в чем не разбираюсь, газеты по слогам читаю…»

Но когда узнала про внука, приехала и забрала.

– В хорошую семью мальчика пристроили, – хмыкнула я, – может, лучше было сохранить статус кво?

Родионов медленно встал, открыл форточку. Морозный ветер ворвался в кухню, и я зябко поежилась.

– Любой ребенок, – наконец произнес собеседник, – оказавшись в приюте, мечтает обрести семью, пусть даже такую, как у Зинаиды.

– А что с ними случилось дальше?

Бывший следователь тяжело вздохнул.

– Не знаю. Пристроив детей, я посчитал свою миссию законченной, о дальнейшей судьбе Насти и Егора мне ничего не известно.

– Почему же Майя не искала детей? – удивилась я.

– У Майи голова занята только Валентином, – зло бросил Родионов. – Он ей теперь и супруг, и ребенок в одном лице. А дочь и сын – чужие люди. Первую она до года воспитывала, да и то с Настей все время сидела Серафима. Понятное дело, молодость. Скинули отпрыска бабке и гулять. Егора она вообще только три месяца видела, по часу в день… Ну, какие тут материнские чувства?

– Инстинкт… – завела я, – даже в животном мире…

– В мире животных вполне возможно, – буркнул Иван Сергеевич, – а вот у Майи весь инстинкт на Валентина обратился.

И, не сумев сдержаться, добавил:

– Господи, до чего бабы – дуры! Даже лучшие из них – идиотки!

– Значит, вы не знаете, где Егор? – решила я уточнить еще раз.

– Точно нет, но предполагаю, что Зинаида в курсе, если жива, конечно, – ответил Родионов и спросил: – Еще кофе?

Я покачала головой:

– Спасибо, очень вкусно, но хватит. Лучше дайте ее адрес.

– Подождите, – велел Иван Сергеевич и вышел.

Вновь потянулось мучительное ожидание, наконец он вернулся.

– Вот, навел справки, Зинаида скончалась в позапрошлом году. Платов Егор Валентинович был прописан до 1995-го у нее, потом куда-то подевался, в Москве парня с такими данными нет.

– Беда, – пригорюнилась я.

– Не расстраивайтесь, – приободрил следователь. – Во-первых, он может проживать в столице без прописки, во-вторых, у Зины есть сын, Павел, сходите к нему, небось он знает про племянника. – И он протянул бумажку с адресом.

На улице уже стемнело, когда я наконец добрела до метро и забилась в угол переполненного уставшими после тяжелого рабочего дня людьми. Да, жизнь иногда подкидывает моменты почище дамского романа. Тюрьма, любовь, брошенные дети… Кажется, такого просто не бывает, ан нет, вот оно, рядом. Потом мысли переключились на другую тему. Ну надо же, милая старушка Нина Антоновна совершенно не похожа на сурового следователя. До чего все-таки обманчива внешность. Вот напротив стоит полная тетка с помятым лицом, губная помада смазалась, из-под не слишком чистой шапочки свисают пережженные «химические» кудри. Интересно, кто она по профессии? Учительница? Продавец? Ну уж, во всяком случае, не киноактриса и не балерина. Врач! Вот это горячо.

Не в силах сдержать буйствующее любопытство, я тронула тетку за рукав:

– Простите, вы ведь врач? Кажется, я приходила к вам на прием?

Тетка оторвалась от газеты «Мегаполис» и довольно приветливо ответила:

– Нет, вы ошиблись, я оператор машинного доения.

– Кто?

– Ну, по-простому, не по-научному, доярка, – уточнила собеседница и вновь погрузилась в чтение.

Я выпала из вагона на нужной станции с головой, гудящей, словно пивной котел. Доярка! Надо же так опростоволоситься!

Я давно убедилась в правильности истины: как сутки начнешь, так и завершишь. Мои закончились полным разгромом. Где-то около десяти вечера в комнату ворвался Кирюшка. Я отложила детектив.

– Что стряслось?

– Вот, – сунул мне мальчишка под нос газету, – с ума сойти!

– Ты читаешь «Экономический вестник»? – удивилась я.

– Наша училка по литре, – принялся жаловаться Кирюшка, – утверждает, будто мы совершенно не умеем пользоваться газетами, вот и раздала всем статьи, чтобы завтра пересказали…

– И в чем дело? Подумаешь, заметку озвучить, да такие задания во втором классе дают.

– Да, – замычал Кирка, – а я там ни словечка не понимаю.

– Возьми толковый словарь.

– Ага, – бубнил Кирилка, – брал уже, сама почитай.

– Давай сюда, горе луковое, – велела я и пробежала глазами по строчкам.

«Договорившись о франчайзинге, стороны также решили заняться клиринговыми операциями, стараясь при этом избегать дефолта и не секвестируя свой бюджет, так как подобное могло бы помешать санации дружественного банка».

Это что, на русском написано? Глядя на мою обалделую физиономию, Кирюшка хихикнул:

– Скрейзиться можно.

– С ума сойти, – поправила я его.

Нет, все-таки это слишком. Я вовсе не призываю называть калоши мокроступами, а компьютер – «устройством для автоматической обработки информации посредством выполнения заданной, четко определенной последовательности операций». Но ведь столь любимый нами термин «прайс-лист» всего лишь означает список цен. А кутюрье – это необязательно только Версаче, это любой модельер или еще проще – портной. Что же до бутика прет-а-порте, так это на самом деле не что иное, как магазин готового платья, причем не большой и шикарный, а маленький и дешевый. Загадочный вэлфер – всего лишь пособие по безработице, копирайт не заверенная нотариусом копия, а авторское право, кстати, планинг – отнюдь не собрание у директора, планинг – это ежедневник!

– Ну и как я объясню это Лидии Николаевне? – зудел Кирка. – Она решит, будто я полный дурак – ничего не понял.

Я секунду подумала и посоветовала:

– Скажи, что у тебя и всей семьи в придачу после изучения данного материала наступил полный толлинг.

– Это что же такое? – обомлел мальчишка.

– Не знаю, – честно призналась я, – вчера в рекламе увидела, но звучит загадочно и красиво.

Внимание! Число страниц выше - это номера на сайте, а не в бумажной версии книги. На одной странице помещается несколько книжных страниц. Это полная книга!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *